May 25th, 2017

0brodsky

Бродский и Люфтваффе, происки КГБ и хлопоты любви. История одного кинофильма

На вчерашнем вечере Томаса Венцловы в «Иностранке» в очередной раз зашла речь об Иосифе Бродском в нацистской форме. Это известный такой исторический анекдот, с очень размытыми деталями и уцелевшими крупицами абсурдной фабулы. Биографический его фон состоит в том, что Бродский после ссылки, но до эмиграции, по-прежнему не имея ни официального статуса, ни постоянного места работы, перебивался разнообразными халтурами, которые подкидывали ему друзья. В частности, снимался в эпизодических ролях в кино. На вечере Венцловы речь об этом зашла потому, что как раз во время одного из отъездов Бродского на съёмки в Одессу тот жил у него в ленинградской квартире. А после возвращения рассказывал, что снялся в роли немецкого офицера в фильме про войну. И показывал фотографию в нацистской форме...

Тут, естественно, напрашивается куча вопросов: что за фильм, утвердили ли Бродского на роль, или завернули на пробах, что случилось с отснятым материалом... У Венцловы есть интереснейшая особенность — может, личная, а, может быть, литературно-культурная. Он когда не помнит каких-то деталей прошлых событий или разговоров, то не пытается их присочинить или восстановить пробелы из общей логики, а просто говорит: я не помню. И додумывать очень настойчиво отказывается. То же случилось и с фильмом, где Бродский играл нациста. Фотографию Венцлова помнил, но никаких подробностей о картине рассказать не мог. Возможно, забыл, а может — и сам Бродский не рассказывал ему деталей.

Фотографий Бродского в немецкой форме сохранилось по меньшей мере две. Одна из них, согласно мемуарам Евгения Рейна, хранится у него в личном собрании, с дарственной надписью Бродского на обороте. Другая за инвентарным номером 208992 глубоко зарыта в Центральном государственном архиве кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга, где на сайте за деньги показывают прилежно испохабленную архивистами превьюшку.

Автором снимка, согласно описи госархива, является Александр Иванович Бродский. По всей видимости, имеется в виду не авторство как таковое, а происхождение карточки из фотоархивов отца поэта, поступивших в ЦГАКФФД. Снимал же какой-нибудь фотограф в Одессе, куда Бродский явно ездил на съёмки без отца: у него и у самого была там некоторая сложность с проживанием, как будет рассказано ниже.

Подпись к снимку в государственном архиве гласит:

Иосиф Бродский в форме немецкого офицера периода Второй мировой войны во время пробы на роль в кинофильме В.И.Брашевана по сценарию Г.Поженяна на Центральной киностудии детских и юношеских фильмов им. М.Горького.

В качестве даты указан 1969 год, место съёмки — Одесса.

Тут кое-что правильно, а кое-что напутано. Фильм действительно снимался по сценарию поэта Григория Поженяна, и посвящён был обороне Одессы от нацистов в августе 1941 года, в которой сам сценарист участвовал. В городе есть даже мемориальная доска погибшим защитникам города, с именем Поженяна. Фильм снимался в 1969 году, вышел на экраны в 1971, называется «Поезд в далёкий август». Его можно целиком посмотреть в YouTube, и даже разглядеть там Иосифа Бродского на нескольких общих планах.

Дальше начинаются неточности. Во-первых, фильм снят не на студии Горького, а на Одесской киностудии. Во-вторых, Виктор Брашеван был директором, а не режиссёром этой картины, снятой Вадимом Лысенко. Ну, и Бродский никогда не пробовался там на роль нациста, потому что изначально приглашался для того, чтобы сыграть секретаря одесского горкома партии Гуревича, руководившего подпольем. В тех же воспоминаниях Евгения Рейна о происхождении фото сказано так:

Я получил на память об одесской эпопее Бродского особый презент. Он до сих пор хранится в моем архиве. Это фотография Иосифа в полной форме летчика Люфтваффе времен Второй мировой войны. Видимо, он нашел эту форму среди реквизита на Одесской киностудии. На обороте написано характерным почерком Бродского: “Gott mit Reyn”. Надо добавить только, что это парафраз надписи на пряжках ремней немецких солдат: “Gott mit uns” — “С нами Бог”.

С Люфтваффе Бродского связывают особые отношения: сразу в двух его дорожных очерках, «Путешествии в Стамбул» и «Набережной Неисцелимых», встречаем одну и ту же остроту: что послевоенные застройщики 1960-х и 1970-х годов (которых Бродский именует «архитектурной сволочью») изуродовали исторический облик европейских городов «хуже любого Люфтваффе». Как это иногда случается с Бродским, он тут неточен, причём несправедлив сразу к обеим сторонам, в силу не скрываемых в тексте личных причин.

В Венеции «архитектурной сволочью» он называет мужа графини Мариолины Дории де Дзулиани, который не имел даже самого отдалённого отношения к постройке здания Сбербанка на кампо Манин, приписанного ему Бродским для оправдания собственного желания наставить ему рога. Архитекторов этого жутковатого здания зовут Пьерлуиджи Нерви и Антонио Скаттолин, и ни тот, ни другой никогда не был женат на Мариолине. Что же касается Люфтваффе, то европейских городов, облик которых изуродовали её бомбардировщики, в сущности два: Волгоград и Ковентри. Те жуткие бомбардировки, из-за которых Европа во время Второй мировой войны лишилась многих тысяч своих архитектурных памятников, — на совести британских и американских авиаторов. Немцы, захватывая континентальную Европу, обходились силами наземных войск, и архитектуру берегли с рачительностью её будущих хозяев, в отличие от освобождавших континент союзников, которые, наоборот, не жалели бомб, потому что таким способом экономили свою собственную живую силу. Впрочем, мысль Бродского о варварстве послевоенной застройки западноевропейских городов не становится от этого менее понятной или менее справедливой. В том и состоит великое мастерство поэта, чтобы оставаться и правым, и понятым, даже переврав все существенные детали.

Что же касается фильма, в котором снимался Бродский, то все сцены, где он хорошо виден, были вырезаны и пересняты перед выходом картины в прокат. При этом на всех общих планах создатели картины Бродского в кадре оставили. И для вырезания, и для оставления Бродского на экране существуют два очень убедительных, хоть и взаимоисключающих объяснения.

По «официальной» версии (той, которой придерживаются и создатели картины, и исследователи вопроса), Бродского из фильма вырезали по указанию партийно-цензурного начальства. Причём о риске его попадания под ножницы создатели фильма догадывались заранее, поэтому даже прятали поэта от посторонних глаз на время съёмок, придумали ему легенду «начинающего актёра из Ленинграда», поселили не в общежитии Одесской киностудии, а в мастерской одесского художника Льва Межберга... Но бдительность конторы и цензуры обмануть не удалось: кто-то настучал, и вышло указание вырезать или переснять без Бродского все сцены, где он участвовал. В роли подпольщика Гуревича его заменил актёр Харьковского украинского драмтеатра имени Шевченко Александр Тартышников. Соответственно, решение создателей ленты оставить поэта в кадре на общих планах было их актом саботажа и сопротивления воле тупого начальства.

Вот как об этом рассказывает режиссёр фильма Вадим Лысенко:

Сходство было необычайное. Большой, мощный, плечистый. Мы лишь побрили его наголо и утвердили на роль. Понимали: афишировать, что это «тот самый» опальный Бродский, не следует. Благо, фамилия распространенная, придумали ему «легенду»: студент, выпускник ленинградского театрального института, первая роль в кино. Отсняли практически весь материал с его участием. И вдруг меня вызывают в Киев, в республиканский Комитет кинематографии. «Уничтожить все кадры с участием Бродского, все переснять». Я чуть не плачу: это же сотни метров пленки, актеры разъехались, фильм не успеет к юбилею! Со мной даже не стали разговаривать: «Иначе фильм закроем. А Бродского – немедленно в Ленинград».

А вот как вспоминает о переделке фильма его оператор Леонид Бурлака (которого мы помним по «Месту встречи» той же киностудии):

Мы посоветовались с Вадимом и решили обмануть начальство. Все переснять было невозможно. Актера мы нашли похожего уже на Бродского и пересняли только крупные планы, где Бродский на экране один. А в групповых сценах, где он лишь мелькает, виден в профиль, решили тайно оставить кадры с Бродским.

Но у Евгения Рейна, в уже упоминавшихся воспоминаниях, рассказывается история прямо противоположного свойства, романтическая.

Для вящего сходства с Гуревичем Бродскому приходилось примерно раз в две недели брить голову. Поначалу он исправно появлялся в студийной парикмахерской, но так как “негоже человеку быть едину”, то у Иосифа довольно скоро появилась некая милая одесситка, и, видимо, бритый и блистающий череп Бродского пришелся ей не по душе. И тогда Иосиф заявил режиссуре фильма протест. Хватит, больше он брить голову не станет. И надо сказать, первоначально администрация пошла ему навстречу. Для Иосифа сделали так называемый “лысый парик”. Но когда отснятые кадры просмотрели на студийном экране, то ужаснулись: парик не подогнали как следует, и он сидел на голове Бродского как-то криво, чуть ли не сползал. В общем, сцену надо было переснимать. Делать новый парик было бессмысленно, но съемки остановить было невозможно, судьба целого фильма уперлась в обросшую свежим ежиком голову Бродского.

В это время на съемки приехал Поженян. Ему пришлось, что называется, поставить вопрос перед Бродским ребром. Надо заметить, что характер у Поженяна довольно крутой, да и ситуация требовала немедленного разрешения.
— Ты будешь брить голову? — ясно и просто спросил Поженян.
— Нет, больше не буду, — столь же просто и ясно ответил Бродский.

Поженян тут же снял трубку телефона, набрал номер кабинета Мака и сказал: “Я увольняю Бродского с картины. Найди в три дня замену”. Маку повезло, как раз в это время на студии снимался тот самый товстоноговский актер. А Бродский на другой день после разговора с Поженяном отбыл в Ленинград.


Соответственно, по версии Рейна, решение оставить Бродского на общих планах связано было не с цензурой, а с банальным нежеланием возиться.

Самое забавное — и тут ещё раз земной поклон Томасу Венцлове, который отказывается присочинять, если чего-то не может вспомнить — что довольно серьёзно ошибаются в существенных деталях истории оба процитированных мною источника: и журналист Евгений Голубовский, расследовавший историю с запретом в Одессе, и Евгений Рейн, который свою романтическую версию рассказывает со слов Леонида Мака, второго режиссёра картины. Причём ошибки у обоих совершенно критичные для достоверности рассказа.

Голубовский пишет о личной встрече с Бродским в «один из холодных мартовских дней» 1971 года, в тот самый из них, роковой, когда поэта вычеркнули из фильма и выслали из Одессы. В подтверждение своего рассказа он приписывает режиссёру Лысенко фразу о том, что отослать Бродского в Ленинград от него потребовали власти.

На самом деле, в 1971 году фильм уже вышел на экраны, а Бродский в нём и начал, и перестал сниматься в 1969 году. И такая деталь, как указание о высылке поэта в Ленинград, которое режиссёру даёт его киношно-цензурное начальство, очень удивительна. Какое дело киноцензуре, где тусит безработный Бродский — в Питере или в Одессе?! Если этот вопрос волновал КГБ, одесское или питерское, то оно бы нашло способ решить его и без режиссёра, и вне контекста правки фильма. А то стихотворение «У памятника Пушкину в Одессе», которое, по мнению Голубовского, навеяно гонениями на поэта, написано не поздней 1970 года — возможно, и в 1969, по горячим следам.

Что касается версии Рейна, то обе её уязвимости читатель мог понять из предшествующего повествования. Во-первых, «товстоноговский актёр», о котором Рейн пишет, что он «тоже ленинградец», до 1974 года играл в украинском театре в Харькове, а затем переехал в Котлас. Это недалеко, конечно, от Питера, но точно не БДТ. Во-вторых, как бы крут ни был нрав фронтовика Поженяна, пересказанная сцена его звонка Леониду Маку довольно удивительна с учётом должностной структуры съёмочной группы. Сценарист в порыве гнева звонит помрежу и велит актёра уволить, а все сцены с его участием переснять? Всё это без ведома режиссёра картины, и за его спиной? И всё это из-за того, что на ёжике Бродского плохо сидел лысый парик?! Не проще ли было обратиться к гримёрам и в цех реквизита? С какого перепугу единоличные решения об исправлении технических проблем с гримом актёра принимает сценарист?

Версия Рейна прекрасна тем, что она поэтическая, полна страстей и романтики. Ещё она очень хорошо вписывается в классическую схему деконструкции жития Бродского, из-за его известной привычки переосмысливать случившиеся в жизни неприятности в сторону высокой драмы (чему хороший пример — та же «Набережная Неисцелимых», заочный конфликт с Евтушенко или «принудительная высылка из СССР», случившаяся, как мы теперь знаем, в разгар его собственной подготовки к отъезду в США). Довольно естественно, что у любого его биографа есть соблазн заподозрить, что у любой неприятности в изложении Бродского есть и вторая версия. Где, например, вместо происков КГБ и цензуры фигурирует упрямое желание поэта нравиться «милой одесситке», ссорясь из-за этого с киношным начальством... Такие деконструкции мы встречаем в любых воспоминаниях, опубликованных за последние 20 лет (например, у Проффера, Эллендеи, в фильме «Бродский не поэт»), так что Рейн тут вполне в традиции. Но всё же с чисто человеческой правдой в его версии есть большие сложности. Бродского ровно для того и взяли на картину, чтобы помочь великому поэту, травимому КГБ, с работой. Такова была мотивация многих участников съёмочной группы. Чтобы все они, как один человек, в одночасье о ней забыли из-за банальной гримёрской оплошности, поверить сложновато. И версия про запрет, которую, помимо Бродского и совершенно от него независимо, озвучивают нам режиссёр с оператором, — куда больше соответствует известным сюжетам из истории советского кино. На той же киностудии, в те же годы, зарубили исторический фильм по сценарию Окуджавы, уже запущенный в производство, и вырезали из снятых картин песни и роли Высоцкого...

Поскольку я не Венцлова, и не выступаю тут как мемуарист, то позволю себе предложить компромиссную версию, основанную на чистых догадках. Бродский в фильме действительно снялся, после чего вернулся в Ленинград. Может быть, раньше времени, потому что, будь то из-за неприятностей с местным КГБ, или из-за конфликта на съёмочной площадке, его роль подсократили. А вся петрушка с запретом показа и пересъёмкой отдельных сцен случилась уже через год-полтора после его отъезда, когда фильм был полностью доснят, смонтирован и показан цензуре. Бродского в ту пору в Одессе уже не было, а Тартышников как раз был. Или его оперативно выписали из Харькова. В отличие от Бродского, он в ту пору был очень импозантно лыс, так что идея по кастингу напрашивалась.

Возвращаясь к Венцлове, скажу важное: сегодня в 19:00 в редакции «Нового мира» (это позади бывшего к/т «Россия», ныне «Пушкинского», в начале Страстного бульвара) состоится его последнее московское выступление. Завтра он уже уезжает в Каунас. Учитывая, что этому замечательному поэту, философу, рассказчику и мудрецу в нынешнем году исполняется 80 лет, я бы на месте каждого читающего эти строки в Москве обязательно посетил бы их с Умкой совместное выступление, и использовал случай подписать у обоих книгу. Вход свободный, места хватит всем.
0casanova

Почему идеи ничего не стоят. На примерах от Леонардо да Винчи до UBER

Очень забавный мемуар в Фейсбуке Петра Шкуматова неделю назад, начинается словами:

В 2007 году мы придумали UBER. Мы тогда еще не знали, что придумали его, но идея была абсолютно прорывной... В итоге наш проект сдох, спустя три года UBER вышел на рынок, а в 2015-м году стал стоить больше Газпрома.

Что именно было не так с конкретным продуктом Шкуматова и его партнёра, из воспоминаний понять невозможно — как и то, чем он был хорош. Неудача стартапщиков состояла, по мнению автора воспоминаний, в том, что во всей России не нашлось в 2007 году нормальных инвесторов. И виновата в этом, разумеется, Россия.

Ничего не хочу говорить про данный конкретный кейс, и даже про Россию спорить не хочу: если кому-то комфортней в своей коммерческой неудаче винить 145-миллионную страну, то это его личное дело. Когда мне не удаётся поднять денег на какой-то проект, я либо виню себя за плохой pitch, либо соглашаюсь, что проект был не такой перспективный, как мне изначально казалось. Но, опять же, я этот подход никому не навязываю.

А вот про «Мы придумали Uber» скажу, потому что это вредное заблуждение у сограждан очень распространено, и приводит к массе недоразумений и бессмысленных конфликтов.

Бывает идея, а есть её конкретные реализации.
Идея, по большому счёту, не стоит вообще ничего.
Как ничего не стоит и приоритет в озвучивании идеи.
Идея нематериальна, её нельзя украсть.
Точно так же, её нельзя купить и продать, потому что у неё не существует ни цены, ни ценности.
Когда человек говорит «У меня украли идею», он говорит чушь.
Когда человек предлагает инвестору купить у него идею, он предлагает воздух.

Существуют конкретные эмпирические открытия и/или изобретения, там действительно можно и нужно защищать знание, можно им торговать. Например, если я выяснил, как правильно разводить голубиный помёт в сахарном сиропе, чтобы получить высокоэффективное лекарство от всех болезней, то мне обязательно нужно свою формулу запатентовать. Чтобы потом либо самому производить эликсир на продажу, либо торговать лицензиями на его производство во всём мире.

Но идея — не формула ни разу.
Формула обеспечивает результат.
Идея от результата полностью отвязана, она бродит по свету и покоряет умы.
Одни умы от этого богатеют, а другие — разоряются. В соотношении от 1:10 до 1:10.000.000, в зависимости от популярности идеи в массах и сложности её практической реализации. Если мы говорим об идее открытия булочной или парикмахерской, то разбогатевших может быть и 10%, а если про успешный веб-проект — то к тысячным долям промилле.

Потому что между какой бы то ни было идеей и успехом её конкретной реализации нет ни логической, ни причинно-следственной связи.

Тут можно, конечно, рассказать в паре абзацев историю самых денежных идей Интернета за последние 25 лет, и мы легко убедимся, что ни в одном сервисе успешная реализация не выпала на долю того, кто первым высказал идею. А в огромном большинстве случаев вообще трудно установить, кому первому она пришла в голову. Потому что этот пионер остался, скорее всего, неизвестен. Но я не хочу писать историю поисковиков, платёжных систем, соцсетей и интернет-магазинов на два абзаца. Это будет просто скучный перечень имён и дат, а хочется одного яркого и безусловного примера.

И он есть у меня.

Где-то между 1475 и 1493 годом Леонардо да Винчи впервые нарисовал «воздушный винт». Возможно, его на это изобретение вдохновил Архимедов винт, изобретённый в Греции на 1750 лет раньше, но мы не знаем, был ли Леонардо знаком с этим типом водного насоса, или сам додумался. Деревянные макеты Леонардова аппарата со спиральным пропеллером из холста сегодня можно видеть в куче мест — на улице Коллеони в Бергамо, на площади Сан Барнаба в Венеции, в парке замка Амбуаз в долине Луары, в Музее науки штата Вирджиния и туче других мест. Энтузиастов, собирающих деревянные модели по чертежам гения, спустя полтысячелетия после его смерти, во всём мире насчитываются сотни, а счёт людей, приходящих на них посмотреть, идёт во всём мире на миллионы. Передвижная выставка, созданная при участии Музея Леонардо в Милане, кочует по миру нон-стоп.

Как бы то ни было, «воздушный винт» Леонардо — это как раз и есть та самая идея вертолёта.
Которую в последующие три столетия очень многие учёные, инженеры, механики и конструкторы пытались довести до практической реализации. И совершенно тут не важно, вдохновлялись ли они чертежами «воздушного винта» Леонардо да Винчи, или сами додумались до принципа с вращающимся винтом.

Даже в продвинутом ХХ веке, когда уже придумались и бензиновые движки, и лёгкий металл (чего не хватало Леонардо и Ломоносову), на стадии прототипов застряли десятки команд в разных странах, покуда Сикорский, строивший вертолёты аж с 1908 года, не создал первую серийную модель, от появления которой можно вести отсчёт вертолётостроения как бизнеса и промышленной отрасли. Случилось это после 1942 года, то есть через 34 года после того, как он создал первую модель.

И за всеми этими опытами стояла одна и та же идея.
Которая досталась бесплатно Леонардо от Архимеда, Ломоносову от Леонардо, Сикорскому от Ломоносова, и далее везде.
Но только у Сикорского в итоге идея эта выстрелила, и случилось это на 54-м году жизни конструктора и предпринимателя. К слову сказать, сегодня исполняется 128 лет со дня его рождения. Родился он в Киеве, так что по последней моде его можно смело записывать в украинские святцы, с таким же сомнительным основанием, как и в российские. Главная заслуга России перед изобретателем — в том, что его тут не успели расстрелять, потому что он свалил ещё в конце Первой мировой.

Возвращаясь к разговору об идеях, предлагаю читателю задуматься: какой был бы прок инвестору, купившему «идею» вертолёта — будь то у наследников Архимеда, Леонардо, Ломоносова или любого другого автора никогда не взлетевших моделей?